17 мая,

+21°

В тюрьме у бывшего редактора «Ориентира» Александра Волосова была кличка «Ленин»

9 декабря 2000 г.

Юрий Ровчак

Александр Волосов — фигура для Харьковщины очень своеобразная. В первую очередь, он известен как редактор первой в регионе (и, как утверждает Саша, вообще в бывшем СССР) по-настоящему негосударственной, а еще точнее — несоветской газеты «Ориентир», выходившей с 1988 г. по 1992 г. Во-вторых, в свое время он был осужден — во многом из-за своей журналистской деятельности. И, наконец, это человек, перепробовавший столько профессий, что ни одна трудовая книжка не выдержит: сапожник, слесарь, бармен, повар, официант, матрос, корреспондент «Тихоокеанского комсомольца», фотограф, редактор... А с другой стороны, как еще можно узнать, что такое жизнь?

Беседой с А. Волосовым наша газета открывает новую рубрику «Мужской разговор». В ней читателей ждут встречи с разными людьми, иногда с диаметрально противоположными взглядами и убеждениями, которые порой редакция не разделяет. Но всех наших собеседников будут объединять необычные судьбы, нестандартное мышление и предельная откровенность.

— Там, где у советских газет находился лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», в «Ориентире» красовалось «Лучше быть желтым, чем красным». Какова сейчас твоя цветовая гамма?

— Оговорюсь, что этот девиз придумал не я. А возник он из-за того, что «Ориентир» обвиняли в желтизне. Но любая нормальная газета с удовольствием публикует скандалы. И если на Западе скандал еще раскопать надо, то у нас — и тогда, и сейчас — они на каждом шагу. «Ориентир» и публиковал разные скандальные истории, не делая различий, условно говоря, между красными и белыми.

— Тем не менее газета в 80-е считалась антикоммунистической...

— Когда я ходил в море, то прочитал все собрания сочинений Ленина, Маркса и Гегеля в корабельной библиотеке. Не потому, что я от них «тащился», а потому что читать больше было нечего. И когда в перестроечные времена Ленина кинулись разоблачать, используя его же работы, для меня никаких открытий не было. Более того, сейчас, когда я слышу разговоры о репрессиях того же 1937-го, я говорю: посмотрите вокруг — ежегодно население Украины уменьшается, как минимум, на миллион. Это что, не геноцид? По большому счету, у нас ничего не изменилось по сравнению с «советскими» временами.

—. Напомни читателям, за что тебя отправили в места не столь отдаленные.

— Это было в 1993 году. За якобы клевету (на меня подали в суд в общей сложности полтора десятка «героев» публикаций), оскорбления прокурора и судьи и т. д. Всего восемь пунктов. Самое замечательное обвинение — злоупотребление служебным положением, выразившееся в том, что я, как редактор, публиковал в своей газете свои же статьи. Возглавлял следственную группу, страшно сказать, старший следователь по особо важным делам прокуратуры области...

— Ты должен был гордиться...

— До сих пор горжусь... В Харькове меня судить побоялись, но завезли недалеко — в Полтавскую область, есть там такой райцентр Карловка. На суде я себя виновным ни по одному пункту обвинений не признал, тем не менее за все про все мне грозило восемь с половиной лет заключения. Из них путем сложения, вычитания и других арифметических действий суд оставил четыре с половиной года. И на это же время мне запретили писать. На территории бывшей Российской империи это третий случай за всю историю: Радищев, Шевченко и я.

— Когда объявили приговор, страшно было?

— Ты знаешь, до последней минуты надеялся, что все закончится хорошо. Хотя понимал, что обязательно осудят. Когда я уже стоял в наручниках, ко мне подошел один из «потерпевших» и с ехидцей спросил: «Ну как, Саша?». «Мы, Серега, только первый тайм отыграли».

— Сколько ты отсидел фактически?

— Четыре с половиной месяца. С протестом выступили США, Германия и Израиль. И в преддверии визита Клинтона в Украину решением Полтавского облсуда мне скостили срок до полутора лет, и я попал под амнистию. Хотя я никаких обращений никуда не посылал.

— С кем тебе довелось сидеть? С «порядочными людьми», как российскому медиамагнату Гусинскому?

— В камере, в царские времена служившей одиночкой, нас было четверо, хотя контингент постоянно менялся. Запомнились мужик, бросившийся с топором на мента; колхозник, который, как и все село, крал комбикорма, но арестовали только его; и, конечно, вор в законе — он был наиболее интересным и приятным собеседником. Пальцев веером не крутил, матом не выражался, очень начитанный.

Однажды к нам в камеру попало, как иногда говорят, «лицо кавказской национальности». Сказал, что он тут за тройное убийство. И сразу предложил этому вору в законе освободить нижние нары. Тот как раз лёжа читал Библию. Говорит, мол, дочитаю и с удовольствием. Кавказец походил-походил по камере и снова: «Ну когда же будем нарками меняться?» Вор снова: «Я же сказал, когда дочитаю». А Библия, сам знаешь, довольно объемистая книга, а он внимательно читал. Через некоторое время кавказец снова за свое. Тогда вор попросил его принести кусок туалетной бумаги. Тот, конечно, возмутился. «Хорошо, я сам». Подошел к толчку, оторвал слегка. «Вот, смотри...» И когда кавказец опустил глаза на эту бумажку, вор очень сильно, так, чтобы нельзя было вырваться, схватил его за нос и по дороге к параше (а это от силы полтора метра) очень культурно объяснил, кто он такой и почему ему не место в нормальном обществе. В тот же день кавказца из нашей камеры перевели. А вообще, насколько я знаю, тогда в тюрьмах драк не было.

Но беспредел был. «Нинзи» (омоновцы в черных масках) «тренировались» на зеках: врывались в камеры, обыскивали, отрабатывали удары. Я записался на прием к начальнику тюрьмы (на меня смотрели как на сумасшедшего). Так и так, говорю, меня избили. «Кто?» «Не знаю, какие-то типы в масках». «Ну так и я не знаю». «Вы обязаны знать. Вы же охранять меня должны, а что получается?..» После этого после команды: «Волосов, с вещами на выход» (а это могло означать что угодно: перевод в другую камеру, в карцер, на свободу), все знали — жди «нинзей». А меня временно переводили на другой этаж.

Впрочем, полтавская тюрьма — не знаю, как сейчас, а тогда точно — отличалась от харьковской в лучшую сторону. Чище, строже. За деньги нельзя было получить с воли даже пачку сигарет, а тем более девчонку или «бухалово».

— Как в тюрьме было с «голубизной»?

— Таких там называют «куры», и они содержались в отдельных камерах. Если «опущенный» попадает в нормальную камеру, он должен сам сообщить сокамерникам, кто он есть (поэтому вновь прибывшему поначалу руку не подают). «Куры» едят отдельно от остальных — возле параши. Такое же отношение, кстати сказать, к «шнырям» — разносчикам баланды.

Один «шнырь» попал к нам. Он совершенно не следил за собой, был грязный, заросший. Это, может быть, звучит смешно, но в камере все за стол садятся с чистыми руками...

Вообще этих «понятий» множество и большинство из них не лишено здравого смысла. Например, если кому-то принесли передачу, то он может оставить ее «на мешке» (то есть пользоваться сам) или поделиться. Но каждый знает, что если ты не поделишься, то никто во всей тюрьме (а местный «телеграф» работает отлично) не поделится с тобой. А тех, кто ворует у своих, называют «крысами». Отсюда и выражение «скрысятничать».

— Как ты считаешь — за решеткой есть что-нибудь полезное для жизни вне тюрьмы?

— Безусловно.

— Ты, как я заметил, куришь довольно дорогие сигареты. А что курил там?

— По классу такие же, кажется, они назывались «Америкэн». Просто стандартными я не накуриваюсь и приходится сразу брать вторую.

— Давно куришь?

— С 18-ти, получается уже 29 лет.

— Я знаю, что из горячительных напитков ты предпочитаешь водку и желательно «Холодный Яр». А относительно женщин ты так же постоянен?

— Я в разводе и давно. А так... «Тремпеля» не в моем вкусе. В основном нравятся невысокие блондинки.

— Твоя нынешняя спутница соответствует?

— Скорее да, чем нет.

— У тебя есть дети?

— Сын. Ему 21 год, он сейчас в Москве, занимается бизнесом.

— Он гражданин Украины?

— Да.

— Ты как-то невесело ото сказал.

— А что дает наше гражданство?

— У тебя никогда не возникала мысль эмигрировать?

— Те страны, которые выступили в мою защиту, предлагали тогда политическое убежище. Но я отказался. Сейчас я бы хотел иметь другое гражданство, но отсюда все равно никуда бы не уехал.

— Для тебя существует такое понятие, как профессиональная корпоративность?

— В свое время мне очень помогли Костя Кеворкян (он даже на суд приезжал), Андрей Капустин, другие журналисты. Прессу мой арест вообще, как мне кажется, консолидировал. 1994-й, на мой взгляд, стал годом взлета харьковской прессы. Может, это прозвучит пафосно, но я не признавал свою вину еще и потому, что считал: судят не только меня, но и всю украинскую журналистику.

Хотя и тогда, когда у меня только начались «проблемы» с органами, были такие, с позволения сказать, коллеги, которые, завидев меня, переходили на другую сторону улицы.

— Какие отношения с «компетентными органами» сейчас?

— У нас джентльменское соглашение: я не занимаюсь журналистикой, а они меня не трогают (смеется).

— Ты не хотел бы возобновить «Ориентир»?

— Знаешь, такое предложение было. И, что удивительно, под этот проект давались немалые деньги, а контрольный пакет находился бы в моих руках. Но я отказался. Читателя для такой газеты уже нет. Его «присадили» на телебестолковщину, на газетную желтизну. Но и желтизна-то суррогатная — дайджест западной, в лучшем случае российской желтой прессы. Да и неинтересно мне сейчас заниматься газетой. Разве что интернетовской.

— В канун Дня журналиста наша газета провела опрос ряда харьковских редакторов. Мы спросили: «Кокое из классических определений журналистики: «четвертая власть», «коллективный пропагандист и организатор», «вторая древнейшая профессия» кажется вам сегодня наиболее справедливым и почему?» Твой вариант ответа.

— Старая, никому не нужная проститутка, готовая отдаться кому угодно за стакан «бормотухи».

— Чем ты сейчас занимаешься в смысле работы?

— Подпиариваю, то есть занимаюсь вместе с определенной командой созданием имиджа заказчику, В основном на среднем уровне власти.

— И что, пиар это может сделать?

— В принципе, да. Вот недавно мы помогли одному человеку стать мэром города.

— У нас?

— Нет, не на Харьковщине.

— «Не в нашем районе»?.. А цены можешь назвать?

— Не хотелось бы...

— В бытность поваром ты какое-нибудь блюдо не любил готовить?

— Особенно трепангов. В 70-е эта снедь была самой дорогой в ресторанах Владивостока и Находки. Это такой морской червь сантиметров 10 в длину. Его надо отварить, разрезать, вычистить изнутри песок и обжарить. Обалденно вкусно, но пока приготовишь...

Ваше мнение:

№827 (17016)
сегодня: Харьков — наш общий дом. Не позволяй его разрушать!; Полтава — Красноград — Лозовая: электрификация завершена!; Программа оппозиции: матч-реванш…; Национальная система стандартизации — путь в Европу и далек, и долог; «Серые кардиналы» мирового кризиса ВИДЕО; «Новые малограмотные»; Сказки Краснокутского дендропарка; Сказка и быль о небесных фонариках; «Выше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал…»

Видео онлайн

Загрузка...

магия

Знакомства

Загрузка

В рубрике «общество»:

Терминал D аэропорта «Борисполь» откроется 28 мая, рейсы начнутся 29 мая (17.05)

«Укртелеком» в этом году может прекратить трансляцию программ Национального радио проводной сети (17.05)

МВД хочет установить в общественных местах системы видеонаблюдения (17.05)

Сказки Краснокутского дендропарка (17.05)

«Новые малограмотные» (17.05)

«Серые кардиналы» мирового кризиса ВИДЕО (17.05)

Национальная система стандартизации — путь в Европу и далек, и долог (17.05)

Полтава — Красноград — Лозовая: электрификация завершена! (17.05)

«Выше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал…» (17.05)

Сказка и быль о небесных фонариках (17.05)

Архив:

май

Новости Кино